Ораторское искусство как средство построения убедительной судебной речи в состязательном уголовном процессе (В.В. Мельник, "Журнал российского права", N 7, 8, 9, июль, август, сентябрь, 2001 г.)

Ораторское искусство как средство построения
убедительной судебной речи в состязательном уголовном процессе*(1)


Одной из проблем теории и практики уголовного процесса является разработка основ построения убедительной судебной речи в состязательном уголовном процессе и обучение этому искусству прокуроров и адвокатов. Ее актуальность определяется тем, что от убедительности речей сторон зависит эффективность судебных прений, способность государственного обвинителя и защитника выполнить свою основную задачу - с позиции обвинения и защиты подвести итог судебному следствию, осветить материалы дела и проанализировать доказательства.

На этапе судебных прений убедительность речей сторон - одно из важнейших условий реализации конституционного принципа построения судопроизводства на основе состязательности и равноправия сторон (ч.3 ст.123 Конституции Российской Федерации). Как известно, состязательность и равноправие сторон в уголовном судопроизводстве являются не самоцелью, а средством установления истины об обстоятельствах, подлежащих доказыванию, на основании объективного, полного и всестороннего исследования доказательств и обстоятельств дела с учетом позиции не только обвинения, но и защиты. Речи сторон только тогда способствуют установлению истины об обстоятельствах дела, вынесению судом по результатам судебного разбирательства правильного и справедливого решения, когда позиции обвинения и защиты изложены достаточно убедительно по содержанию и форме.

Убедительность речи государственного обвинителя и защитника имеет особенно важное значение в суде присяжных. Как отмечает первый заместитель Председателя Верховного Суда РФ В. И. Радченко, "неумение прокурора представить имеющиеся в деле доказательства, неубедительность его выступлений в суде влекут естественный результат: вынесение оправдательных вердиктов или чрезмерно мягких, с точки зрения прокурора, выводов скамьи присяжных заседателей. Тем не менее в подобных случаях стало модным обвинять в либерализме присяжных, а не прокуроров, которые не сумели убедительно доказать вину подсудимых"*(2).

Одна из причин неубедительности речей государственных обвинителей и защитников в суде присяжных и в обычном суде заключается в том, что они не придают должного значения ораторскому искусству. На это обращал внимание еще Р. Гаррис: "Искусство речи, по моему глубокому убеждению, далеко не пользуется у нас должным вниманием, и в последние годы создалось какое-то нелепое обыкновение смотреть на него как на нечто второстепенное в судебной деятельности. Но факты остаются фактами, и в большинстве случаев лучший оратор бывает и лучшим адвокатом, то есть ведет дело с большим успехом: Умение говорить есть обязанность адвоката, и чтобы усовершенствоваться в нем, не следует жалеть ни времени, ни труда. Умение говорить есть залог успеха, и чем лучше вы говорите, тем меньше соперников окажется вокруг вас на избранном поприще"*(3).

Следует отметить, что во все времена ораторов, в совершенстве владеющих искусством речи, было не так много, в том числе среди адвокатов, прокуроров и представителей других профессий. Невладение ораторским искусством является одним из признаков функциональной безграмотности, профессиональной несостоятельности. В этой связи вспомним статью А. П. Чехова "Хорошая новость", в которой он в 1893 г. по поводу введения в Московском университете курса декламации писал: "Мы, русские люди, любим поговорить и послушать, но ораторское искусство у нас в совершенном загоне...

У нас совсем нет людей, умеющих выражать свои мысли ясно, коротко и просто. В обеих столицах насчитывают всего-навсего настоящих ораторов пять-шесть, а о провинциальных златоустах что-то не слыхать. Ходит анекдот про некоего капитана, который будто бы, когда его товарища опускали в могилу, собирался прочесть длинную речь, но выговорил "будь здоров!", крякнул - и больше ничего не сказал. А сколько анекдотов можно было бы рассказать про адвокатов, вызывавших своим косноязычием смех даже у подсудимого..."*(4).

Эти слова А. П. Чехова сохраняют свою актуальность и сегодня, поскольку ораторское искусство у нас по-прежнему "в совершенном загоне". Как и в прошлом, не умеют красиво, вразумительно и убедительно говорить даже те, кто управляет многими другими людьми, воспитывает, обучает, обвиняет, защищает и судит их, то есть многие чиновники, педагоги и юристы, в том числе достигшие "степеней известных". Этому искусству не обучают либо обучают так, что лучше бы не обучали вовсе: формально, абстрактно, без учета психологии людей, общих свойств человеческой природы, которые проявляются при восприятии слушателями публичной речи.

Такие пробелы в воспитании и образовании особенно ощутимы в деятельности судебных ораторов, от неадекватной речевой деятельности которых страдают публичные интересы (интересы государства и всего общества) и частные интересы потерпевшего и подсудимого, особенно когда невразумительную речь произносит обвинитель или защитник, не владеющий ораторским искусством.

Не случайно у Р. Гарриса некачественная, неубедительная судебная речь ассоциируется с различными проявлениями человеческой глупости, абсурдного, ненадежного поведения: "Плохая речь подточит самое прочное дело. Это все равно что нарядить миллионера в тряпки. Плохой оратор - это моряк, который при самом отплытии уже выкидывает сигнал бедствия; многие пожалеют о нем, но никто не пойдет к нему на помощь... плохая речь может погубить самое верное дело, как кутила может промотать огромное состояние, тогда как хорошая речь придает и ненадежному делу действительные или кажущиеся преимущества. В речах заурядных адвокатов совсем не бывает искусства, но при умелом пользовании им против того, кто им пользоваться не умеет, и при равенстве прочих условий, едва ли можно сомневаться в исходе процесса"*(5).


Основы искусства построения убедительной судебной речи
в состязательном уголовном процессе


Как отмечал А. Ф. Кони, "в основании судебного красноречия лежит необходимость доказывать и убеждать, иными словами, необходимость склонять слушателей к своему мнению"*(6).

Для того чтобы государственный обвинитель и защитник могли склонить слушателей к своему мнению, убедить в правильности и справедливости своей позиции и доводов, на которых она основана, их речь должна быть не только доказательной, но и убедительной по содержанию и форме.

Обязательная предпосылка разработки такой речи - определение государственным обвинителем и защитником правильной процессуальной позиции по делу, то есть отношения к предъявленному обвинению. Свою позицию прокурор и адвокат определяют с учетом имеющихся в деле доказательств. Окончательную процессуальную позицию стороны определяют после окончания судебного следствия. Защитник обязан согласовывать с подсудимым предварительную и окончательную позицию защиты, которая охватывается формулой: "подсудимый не виновен, либо, хотя и виновен, но вовсе не в том или не так, как его обвиняют".

Как иллюстрацию важного значения для успешной защиты определения и согласования с подзащитным правильной позиции уместно привести высказывание знаменитого французского адвоката Жака Вержеса. На вопрос корреспондента "Известий" о том, какие самые известные процессы ему не удалось выиграть, он ответил: "То, что я вам скажу, прозвучит нескромно, но я выиграл все. Когда я говорю "выиграл", то имею в виду, что достиг всех целей, которые мы поставили перед собой вместе с подсудимым"*(7).

После определения окончательной позиции по делу государственный обвинитель и защитник размышляют, о чем, что и как говорить, чтобы склонить профессиональных и непрофессиональных судей к своему мнению, убедить суд в правильности и справедливости своей позиции и доводов, на которых она основана.

Вопрос "о чем говорить?" - это прежде всего определение композиционной структуры судебной речи, которая состоит из вступления, основной части и заключения.

Во вступлении оратор стремится достичь следующих целей: вызвать интерес слушателей и овладеть их вниманием, установить со слушателями психологический контакт, расположить к себе, завоевать доверие, психологически подготовить их к восприятию содержания главной части речи.

Как отмечал М. В. Ломоносов, "вступление есть часть слова, через которую ритор слушателей или читателей приуготовляет к прочему слову, чтобы они склонно и прилежно оное слушали или читали"*(8).

Композиционная структура основной части речи в обычном суде строится с учетом позиции государственного обвинителя или защитника по вопросам, которые в соответствии со ст.303 УПК РСФСР подлежат разрешению судом при постановлении приговора. Особенно важное значение имеет разработка следующих элементов основной части судебной речи: 1) изложение фактических обстоятельств совершения рассматриваемого деяния (фабулы дела); 2) анализ и оценка исследованных в суде доказательств и их источников; 3) разбор юридической стороны предъявленного обвинения; 4) характеристика личности подсудимого.

Композиционная структура основной части речи государственного обвинителя и защитника в суде присяжных в первой части судебных прений (после судебного следствия) строится с учетом вопросов, которые поставлены на разрешение коллегии присяжных заседателей (доказано ли, что совершено определенное деяние; доказано ли, что это деяние совершил подсудимый; виновен ли подсудимый в совершении этого деяния; заслуживает ли подсудимый снисхождения или особого снисхождения).

В заключении основная целевая установка оратора направлена на то, чтобы окончательно убедить слушателей, сформировать у них внутреннее убеждение в правильности и справедливости позиции оратора, его доводов, доказательств.

Вопрос "что говорить?" направлен на определение предмета и разработку конкретного содержания судебной речи по каждому ее элементу. При определении предмета речи в суде присяжных следует учитывать, что согласно ч.2 ст.447 УПК РСФСР стороны не могут упоминать обстоятельства, не подлежащие рассмотрению с участием присяжных заседателей. К этим обстоятельствам относятся: сведения о прежней судимости или признание в прошлом подсудимого рецидивистом; невменяемость или заболевание подсудимого психическим расстройством после совершения преступления; аргументы в пользу той или иной квалификации деяния, того или иного наказания; обоснование или опровержение заявленного гражданского иска.

Для обеспечения убедительности обвинительной речи существенное значение имеет определение правильного порядка изложения доказательств и их анализ. На практике применяется два варианта изложения доказательств: 1) сначала излагаются все обстоятельства дела, после чего приводятся доказательства по ним; 2) по объемным, многоэпизодным делам соответствующие доказательства предъявляются после изложения обстоятельств каждого преступного эпизода.

В этом разделе речи государственного обвинителя должны быть четко изложены не только все эпизоды преступления, но и их взаимосвязь, роль каждого подсудимого, связи соучастников преступления. Все это имеет важное значение при произнесении обвинительной речи в суде присяжных.

При изложении обстоятельств дела и анализе доказательств в суде присяжных не обойтись без анализа бытовой стороны дела с учетом здравого смысла присяжных заседателей, их жизненного опыта. Это особенно важно, когда обвинение построено в основном на косвенных уликах. Об этом говорил А. Ф. Кони в своей обвинительной речи по делу об убийстве Белова: "Житейский опыт укажет, в каком порядке улики следуют одна за другой; для пополнения небольшого пробела между уликами явятся соображения, не произвольные, не отвлеченные, а почерпнутые из быта подсудимых, из их обстановки, из условий окружающей жизни, из общих свойств человеческой природы. Они как цементом скрепят улики между собой и образуют материал для обвинения в преступлении. Оно, это преступление, не будет доказано с точки зрения старого, отжившего суда, который имел дело с формами, с бумагою, но не с живым человеком, - оно будет видимо, оно будет чувствуемо с точки зрения нового суда, по совести и убеждению"*(9).

При разработке содержания защитительной речи черпаемые из глубокого родника народной жизни бытовые соображения используются не для "цементирования", а для "расшатывания" улик, а также при изложении фактических обстоятельств дела с позиции защиты. "Всякий участвующий в деле адвокат, - пишет американский юрист У. Бэрнэм, - в сущности, добивается от присяжных, чтобы они сказали нечто следующее: "Это дело в вашем изложении в точности совпадает с моим опытом, моими представлениями о том, как такие вещи происходят на практике"*(10).

Одна из причин недостаточно убедительных речей государственных обвинителей заключается в том, что при разработке и произнесении судебной речи они не уделяют достаточное внимание бытовой стороне дела, излагая обстоятельства дела. На это обращал внимание еще Пороховщиков в своих "Прокурорских заметках": "Мы излагаем обстоятельства дела, представляем улики и, разъяснив присяжным, что судебным следствием установлены все признаки состава преступления в деянии подсудимого, опускаемся в кресло с сознанием исполненного долга. Это, может быть, правильно в коронном суде, но это совсем не то, что нужно в суде с присяжными. Наши противники знают это и ведут защиту, разбирая бытовые стороны дела. В этой области они естественным образом чаще соприкасаются с настроениями и чувствами присяжных, чем мы в наших рассуждениях и выводах. Поэтому они имеют на них и большее влияние"*(11).

В защитительной речи анализ бытовой стороны дела особенно важен для "расшатывания" косвенных улик и "выбивания" их из доказательственной базы обвинения. Для иллюстрации приведем фрагмент из защитительной речи адвоката С. А. Андреевского по делу отставного подполковника Мироновича, который обвинялся в том, что он в ночь на 28 августа 1883 года в помещении принадлежащей ему ссудной кассы на Невском проспекте убил дочь своего приказчика - 13-летнюю Сарру Беккер за то, что она не согласилась вступить с ним в половую связь.

Показывая несостоятельность этого обвинения, основанного на произвольной интерпретации слабых и противоречивых косвенных улик (жадность, грубость и другие отрицательные черты характера Мироновича; его прошлое подозрительное поведение - был неравнодушен к женщинам, приставал с поцелуями к Сарре, ревновал ее к другим), С. А. Андреевский привел присяжным, в частности, следующие бытовые соображения, "расшатывающие" эти улики и основанное на них обвинение, вызывающие обоснованное сомнение в виновности подсудимого:

"...Наутро, после фатальной ночи, Миронович, как мы знаем, в свой обычный час, рано утром пьет свой чай так же спокойно, как и накануне перед сном. Из дому он отправляется разыскивать Порховникова, который задолжал ему 200 рублей, не застает его в доме Лисицына и едет в Пушкинскую улицу, но тут узнает от Подускова, что Порховников скрылся. Миронович негодует и ругается как истинный скупец, и на замечание, что сумма долга очень невелика, произносит типичную фразу, типичное оправдание людей его профессии: "Не сумма важна, а важно то, что меня, честного человека, надули!". И представить, что раздражение Мироновича приводится как доказательство его душевного потрясения после убийства! Ну как, в самом деле, серьезно считаться с такой психологией: придираются к голосу Мироновича и слышат в нем ноты виновности, а на тот факт, поражающий факт, доказывающий его невиновность, закрывают глаза. Этот факт тут же, рядом, а именно: вот эта самая озабоченность Мироновича получить долг с Порховникова. Разве она была бы возможна и мыслима, если бы Миронович убил перед тем ночью Сарру Беккер? Разве он мог бы серьезно интересоваться этим долгом? Да ведь еще как настойчиво - поехал в один дом на Преображенскую улицу (минуя роковую кассу), потом вернулся на Пушкинскую улицу (тоже мимо кассы) - точно ничего злополучного и не было.

Ведь если бы он убил, он знал бы, что касса была всю ночь отпертой, что она и теперь открыта, что, может быть, из нее уже все растаскано и он теперь нищий, что там следы его ужасного дела. Его должно было мучить: знают ли уже? Пришел ли кто-нибудь? Его бы против воли туда потянуло. Где же тут до Порховникова? Откуда бы взялись прежняя энергия преследовать должников? Не ясно ли, что этот человек продолжает свою нормальную жизнь, что ему в эти минуты никакая беда еще не снилась... А разгадчики дела на все это даже не обращают внимания! Я утверждаю, что вы нигде не найдете убийцу, который бы так неподражаемо разыграл невинность в это утро, именно этими поисками Порховникова, как разыграл ее Миронович, а не найдете потому, что так именно мог поступить только действительно невиновный...

Сообразите, наконец, что Миронович от начала до конца ни от одного своего слова не отступил, ни разу не солгал и не впал в противоречие. А для виновного срок был слишком велик, чтобы не соблазниться и не солгать; вспомните только, как другие в этом деле зарапортовались и меняли показания! Сопоставьте его поведение накануне убийства и на другой день; вспомните, что ни одной царапины ни на лице, ни на руках у него не было; обратите внимание на то, что у него был сделан полицейский обыск - и весь гардероб его оказался налицо; ни малейшего скандального пятнышка на белье (а будь здесь неодолимая страсть - пятна секретного происхождения непременно бы нашлись), ни одной скрытой, окровавленной или замытой одежды. Вспомните, наконец, что Сарра Беккер невинна. Не ясно ли, что все, чем стараются опутать Мироновича, спадает с него, как шелуха; что в этом обвинении нет ни одной живой, осмысленной, проникающей в нашу совесть улики; все они, эти улики, не что иное, как собрание восковых фигур. Нет никакой внутренней силы, нет истины в этом обвинении!"*(12).

А. Ф. Кони полагал, что для правильного решения вопросов, о чем говорить и что говорить, достаточно здравого смысла и тщательного, добросовестного изучения материалов дела во всех его мельчайших подробностях, тогда как "в вопросе: как говорить - на первый план выступает уже действительное искусство речи"*(13).

Таким образом, основной теоретический и практический вопрос ораторского искусства в суде заключается в том, чтобы знать, как произнести убедительную судебную речь, то есть как говорить, чтобы склонить слушателей к своему мнению.

По мнению Цицерона, "...все построение убедительной судебной речи основано на трех вещах: доказать правоту того, что мы защищаем; расположить к себе тех, перед кем выступаем; направить их мысли в нужную для дела сторону"*(14).

Нетрудно заметить, что по своей социально-психологической сущности последние два способа представляют собой словесное воздействие в форме внушения. Но это не банальное плутовское внушение, рассчитанное на некритическое восприятие слов, выраженных в них мыслей и чужой воли, а убеждающее внушение, то есть один из способов убеждения, подчиненных главному в судебной речи - доказательству при помощи рациональных логических доводов.

В социальной психологии под внушением понимается целенаправленное воздействие человека на других людей с целью вызвать у них расположение к себе, завоевать их доверие и в итоге успешно внушить им свои рассуждения, убедить в их верности*(15).

М. И. Скуленко в своей монографии, посвященной комплексному исследованию закономерностей убеждающего воздействия публицистики, подчеркивает, что "внушение является способом формирования убеждений. Пусть не сразу, не единичным воздействием, а постепенно, исподволь внушение ведет человека к прочным формированиям сознания - убеждениям. Внушение в своем широком значении выступает, следовательно, как часть процесса убеждения, а не самостоятельный от убеждения способ психологического воздействия"*(16).

Здравомыслящий оратор в любой аудитории строит свою речь так, чтобы она предупреждала и снимала барьеры неприятия информации у любого, даже самого предубежденного и упрямого слушателя, который не хочет убедиться. Одни лишь рациональные доводы на таких людей не действуют. А. И. Герцен по этому поводу заметил: "Как мало можно взять логикой, когда человек не хочет убедиться"*(17).

В процессе убеждения слушателей такого социально-психологического типа, от "упертого" ума которых отскакивают все разумные доводы, без внушающего убеждения (или убеждающего внушения, что равнозначно) не обойтись. В таких случаях убеждающее внушение является эффективным средством нейтрализации психологического барьера неприятия информации у людей, не желающих убедиться.

Как отмечает М. И. Скуленко, "убеждать массовую аудиторию, опираясь только на логику фактов, разъяснение и обоснование, невозможно. Если бы метод убеждения основывался лишь на этом, то была бы потеряна та часть аудитории, которая не хочет убедиться... Действительно, логикой сообщаемых фактов и их растолкованием трудно сформировать убеждение, если человек проявляет нежелание воспринимать адресуемую ему информацию. Но этот человек не потерян для убеждающего воздействия. Барьер неприятия информации может быть разрушен с помощью "обходного маневра", с помощью внушения"*(18).

В подобных ситуациях внушение как составная часть убеждения позволяет настроить слушателей на восприятие, запоминание и логическую переработку существенной информации, наиболее важных идей, мыслей оратора, на основании которых они сделают самостоятельные выводы, прогнозируемые судебным оратором. Именно в этом смысле внушение направляет мысли слушателей "в нужную для дела сторону".

Все это относится и к обвинительной, и к защитительной речам, которые по своей форме и способам воздействия на аудиторию очень схожи с публицистическим выступлением. Всякие попытки оказать на председательствующего судью, народных и присяжных заседателей эффективное психологическое воздействие одними лишь рациональными доводами - непростительная ораторская самонадеянность, граничащая с глупостью, поскольку человек по своей психологической природе не является бесчувственной логической машиной, и меньше всего такой машине можно уподобить народных и присяжных заседателей.

Таким образом, для того чтобы действовать в состязательном уголовном процессе с какими-то шансами на успех, эффективно донести "до умов и сердец" профессиональных и непрофессиональных судей правильность и справедливость своей позиции, оказать действенное влияние на формирование у слушателей правильного внутреннего убеждения по вопросам о виновности, обвинитель и защитник при построении, разработке и произнесении своих речей должны использовать разнообразные способы речевого воздействия, обеспечивающие не только доказательность речи ("доказать правоту того, что мы защищаем"), но и эффект убеждающего внушения или внушающего убеждения ("расположить к себе тех, перед кем мы выступаем, и направить их мысли в нужную для дела сторону").

Обвинительная или защитительная речь обеспечивает такое эффективное воздействие, сопровождающееся эффектом убеждающего внушения, только тогда, когда она произносится не "по бумажке", а живо, свободно, экспромтно, то есть когда обвинитель или защитник выступает не как докладчик, а как искусный оратор, свободно владеющий речью. В литературе по современной риторике отмечается, что "психологическое воздействие речи оратора обычно сильнее речи докладчика, так как оратор наряду с сообщением и убеждением использует прямое внушение, вызывая более сильную активизацию эмоций аудитории"*(19).

Все сказанное не означает, что обвинитель и защитник не обязаны тщательно готовиться к судебным прениям, не должны готовить соответственно обвинительную или защитительную речи. В зависимости от своих способностей и ораторских умений и навыков прокурор и адвокат могут избрать следующие формы подготовки речей: 1) написание речи целиком; 2) составление письменных заметок; 3) подготовка тезисов выступления; 4) составление письменного плана; 5) составление мысленного плана и выступление экспромтом*(20).

Живая, свободная, экспромтная обвинительная или защитительная речь оказывает внушающее воздействие на аудиторию, обеспечивает эффект убеждающего внушения, способствует установлению и поддержанию контакта со слушателями и направлению их мыслей в нужную сторону лишь в том случае, если слушатели уважают и доверяют оратору. Без уважения и доверия не удается достигнуть убеждения. Как отмечал известный русский теоретик судебного красноречия К. Л. Луцкий, "когда перед судом выступает адвокат, честность которого под сомнением, какое впечатление на судей может произвести его речь, когда они ему не верят? Судьи, опасаясь попасться в его сети, противопоставляют его доводам какое-то сопротивление тайное, но непреодолимое"*(21).

Потеря оратором доверия у слушателей - один из главных социально-психологических барьеров, препятствующих доказательности речи и возникновению эффекта убеждающего внушения. Это объясняется следующей социально-психологической закономерностью восприятия информации людьми: "...она пропускается сквозь фильтры доверия и недоверия... Невнушаемость - тождественна недоверию...если налицо полное и безоговорочное доверие... то человеческие слова у слушающего вызывают с полной необходимостью те самые представления, образы и ощущения, какие имеет в виду говорящий: а полная ясность и безоговорочность этих вызванных представлений с той же необходимостью требует действий, как будто эти представления были получены прямым наблюдением и познанием, а не посредством другого лица"*(22).

Все это хорошо понимали еще античные риторики. Так, Аристотель в "Риторике" рассматривал демонстрацию положительного нравственного характера говорящего, вызывающего доверие слушателей, как один из самых эффективных способов убеждения, особенно в неопределенной обстановке: "[ Доказательство достигается ] с помощью нравственного характера говорящего в том случае, когда речь произносится так, что внушает доверие к человеку, ее произносящему, потому, что вообще мы более верим людям хорошим, в тех случаях, где нет ничего ясного и где есть место колебанию, - и подавно..."*(23). Доверие слушателей к оратору прежде всего необходимо в состязательном процессе в суде присяжных, где, как справедливо заметил С. Хрулев, присяжные предрасположены "...охотнее выслушивать тех, ... к кому они относятся с большим доверием. Это доверие есть та почва, на которой скорее всего человек найдет сочувствие своему убеждению и на которой борьба двух противников, равносильных по способностям, но неравных по доверию, делается неравной"*(24).

Присяжные и народные заседатели, а также судьи проникаются доверием к судебному оратору только тогда, когда в нем они видят благоразумного, нравственно добропорядочного и здравомыслящего человека, что нравственно-психологически предрасполагает их считаться с позицией и доводами такого оратора при вынесении решения по делу. По свидетельству К. Л. Луцкого, "благоразумие судебного оратора... бесконечно увеличивает значение остальных его качеств. В трудном и неизвестном пути требуется не только расположенный, но и знающий проводник. В ораторе судьи должны видеть здравый смысл и рассудительность, нужно, чтобы он производил впечатление человека серьезного, зрелого умом и размышляющего; человека, в котором уверены, что ни сам не сможет впасть в ошибку, ни других увлечь в нее. Его влияние в этом случае будет покоиться на прочных основаниях, и выводы его речи будут почти решением для суда"*(25).


Коммуникативные качества искусной судебной речи,
определяющие ее убедительность


В состязательном процессе доверие к судебному оратору возникает, когда его речь обладает определенными коммуникативными качествами, способствующими эффективному решению указанных трех взаимосвязанных задач, относящихся к процессу убеждения (доказать правоту того, что мы защищаем, расположить к себе слушателей и направить их мысли в нужную для дела сторону). Важнейшими из этих коммуникативных качеств судебной речи, свидетельствующих о благоразумии, нравственной добропорядочности и здравомыслии оратора, являются ясность, логичность и точность речи, а также лаконичность при достаточной продолжительности речи, выразительность, уместность и искренность речи.

Ясность речи заключается в ее доходчивости, понятности для слушателей. Это коммуникативное качество речи имеет особенно важное значение в суде присяжных. По свидетельству С. Хрулева, в суде присяжных "...только те речи влияют на решение дела, которые убедительны в своей понятности. Когда на суде присутствуют прокурор и защитник, которых присяжные понимают, то решение их будет основано на всестороннем обсуждении дела и, более или менее, удовлетворять требованиям правосудия". И наоборот, "...непонятная присяжным заседателям речь, как бы она красноречива ни была, не оказывает на их убеждение никакого влияния... непонятная речь стороны тождественна отсутствию ее на суде и так как отсутствие на суде обеих сторон или одной из них ведет к одностороннему решению дела, то присяжные заседатели неминуемо должны взглянуть на дело односторонне..."*(26).

Ясность речи достигается использованием общеупотребительных слов и выражений, взятых из обыденной речи. Неспособность судебного оратора изъясняться перед присяжными заседателями обыденным языком не оказывает убеждающего воздействия не только потому, что содержание речи не достигает их сознания, но и препятствует установлению и поддержанию психологического контакта с присяжными, даже если судебная речь обладает другими важными коммуникативными качествами, например, логичностью и выразительностью. "Сколько раз приходилось наблюдать, - пишет С. Хрулев, - что присяжные делают над собой усилие, чтобы понять прекрасную, плавную, логичную речь обвинителя или защитника, видеть ясно, что они изредка недоумевающе взглядывают на оратора, ничего не понимая в ней, и затем видеть, как они оживляются, внимательно прислушиваются к каждому слову другого оратора, не спуская с него глаз, как скоро он заговорит с ними простым, понятным языком, доступным их пониманию"*(27).

Популярность, доступность, прозрачная ясность речи, а значит, и ее убедительность, зависят и от других коммуникативных ее качеств, в том числе и от логичности.

Логичность речи заключается в последовательном изложении ее содержания в соответствии с законами логики (законом тождества, законом непротиворечия, законом исключенного третьего и законом достаточного основания), связями и отношениями объективной реальности.

На типичные проявления логически непоследовательной, а значит, непонятной и неубедительной речи указывал А. Ф. Кони: "Если мысль скачет с предмета на предмет, перебрасывается, если главное постоянно прерывается, то такую речь почти невозможно слушать". Это способствует формированию у слушателей негативизма, нежелания внимать доводам оратора, затрудняет установление и поддержание с ними психологического контакта.

И наоборот, если мысли текут, развиваются в четкой логической последовательности, такую речь приятно слушать, ибо она покоряет ум и сердце своим гармоническим единством. "Естественное течение мысли, - писал А. Ф. Кони, - доставляет, кроме умственного, глубокое эстетическое наслаждение".

Для построения и произнесения такой логически последовательной, связной судебной речи необходимо тщательно продумать план речи и ее композицию.

План речи - это ее содержательная схема, в которой отражается логика перехода от одной мысли к другой. "Надо построить план так, - указывал А. Ф. Кони, - чтобы вторая мысль вытекала из первой, третья из второй и т. д., или чтобы был естественный переход от одного к другому".

Естественный переход от одного к другому обеспечивается и логически совершенной композицией судебной речи, логически-смысловым единством всех ее частей (вступления, главной части и заключения). О логически-смысловом единстве совершенной речи очень красочно сказал Платон: "Всякая речь должна быть составлена, словно живое существо, - у нее должно быть тело с головой и ногами, причем туловище и конечности должны подходить друг к другу и соответствовать целому"*(28).

Для того чтобы разработать и произнести такую гармоничную речь, необходимо прежде всего четко определить ее замысел, главную мысль - тезис речи, который "красной нитью" будет проходить через все части речи и связывать их в единое целое.

В суде присяжных главная мысль речей обвинителя и защитника, которая должна последовательно развиваться в каждой части речи, в каждом ее фрагменте, в каждом слове и даже в каждом логическом ударении, паузе или интонации, так или иначе связана с вопросами о виновности и процессуальной позицией сторон, их отношением к предъявленному подсудимому обвинению, с предметом спора между защитой и обвинением.

Эффективному усвоению присяжными заседателями главной мысли обвинителя и защитника, их позиции и доводов, на которых она основана, способствует еще одно важное коммуникативное качество - лаконичность при достаточной продолжительности речи. Это выражается в отсутствии лишних слов, мешающих движению главной мысли, экономности, емкости, упругости, содержательности речи, в которой словам тесно, а мыслям просторно. Лаконичная речь может быть и краткой, и длинной, и очень краткой (лапидарной), и очень длинной, произносимой в течение нескольких часов и даже дней, - когда здравый смысл подсказывает, что разумно, целесообразно, уместно избрать ту или иную продолжительность речи, с учетом складывающейся речевой ситуации, замысла оратора, его интеллектуально-духовного потенциала, его речевых "ресурсов", умений и навыков "словом твердо править и держать мысль на привязи свою".

О том, что слишком длинная судебная речь чаще всего бывает неуместной, известно всем судебным ораторам. Но не все судебные ораторы догадываются о том, что и короткая речь бывает неуместной, функционально неоправданной, когда она не позволяет понятно и убедительно разъяснить присяжным позицию и доводы, аргументы обвинителя или защитника.

Это хорошо понимали античные ораторы, о чем свидетельствует следующее высказывание из трактата Цицерона "Об ораторе": "Повествование, согласно правилам, должно быть кратким... если же краткость состоит в том, чтобы все слова были только самыми необходимыми, то такая краткость требуется лишь изредка, обычно же очень мешает изложению, - не только потому, что делает его темным, но и потому, что уничтожает самое главное достоинство рассказа - его прелесть и убедительность"*(29).

Эту мысль Цицерон последовательно развивает, подчеркивая, что краткость является достоинством речи лишь в том случае, "если предмет того требует"*(30).

В суде присяжных, где в условиях информационной неопределенности, при дефиците или противоречивости доказательств рассматриваются и разрешаются в нестандартных нравственно-конфликтных ситуациях наиболее сложные уголовные дела об убийствах и других тяжких преступлениях, краткая речь может быть неуместной. Обвинитель или защитник, который собирается пленить присяжных слишком краткой, лапидарной речью, рискует, что их "умы и сердца" окажутся в плену аргументов его более разговорчивого процессуального противника.

Не случайно П. С. Пороховщиков (П. Сергеич) предостерегал судебных ораторов от такой речи: "Сжатая речь - опасное достоинство для оратора"*(31).

Основная опасность сжатой, лапидарной, слишком короткой речи заключается в том, что она не обеспечивает эффект убеждающего внушения, особенно в защитительной речи, поскольку адвокату после речи прокурора приходится не только убеждать, но и переубеждать присяжных. И тут без убеждающего внушения, которое обеспечивает только достаточно продолжительная речь, не обойтись. "Искусство защитника, - писал Л. Е. Владимиров, - должно состоять в том, чтобы, не будучи многословным, а скорее сжатым, говорить, однако, настолько долго, чтобы подчинить себе волю и мысль слушателей. Очень короткою речью нельзя достигнуть той внушаемости слушателей, какая нужна"*(32).

В то же время речь не должна быть очень длинной, многословной. Если судья или присяжные начинают ощущать, что их утомляет продолжительная речь, они невольно испытывают негативное отношение к судебному оратору, злоупотребляющему их вниманием. В этот момент слушатели, особенно присяжные, меньше всего расположены внимать доказательствам и внушениям такого оратора, поскольку их больше всего начинает занимать не то, о чем он говорит, а то, когда он перестанет говорить. И каждое следующее слово защитника или обвинителя, продолжающего испытывать их терпение, вызывает у присяжных сильнейший негативизм, "упертость", нежелание прислушиваться к его доводам.

Обыкновенно такая негативная реакция у присяжных проявляется тогда, когда обвинительная или защитительная речь не только чрезмерно продолжительна, но и недостаточно выразительна.

Выразительностью (экспрессивностью) речи называются такие особенности ее структуры, которые поддерживают внимание и интерес у слушателей, облегчают им восприятие, запоминание материала более или менее продолжительной речи оратора, содержащихся в ней рассуждений, фактов, доказательств и их взаимосвязей, вызывают у слушателей положительные эмоции и чувства, активизирующие их воображение, логическое и образное мышление и память.

О значении выразительности (экспрессивности) для построения убедительной судебной речи очень выразительно сказал Цицерон: "...мы склоняем людей к своему мнению тремя путями - или убеждая их, или привлекая, или возбуждая; но из этих трех путей лишь один должен быть на виду: пусть кажется, что мы стремимся только к убеждению; остальные же два наши средства, подобно крови в жилах, должны сочиться по всему составу речей"*(33).

Средствами, которые для привлечения и возбуждения слушателей, "подобно крови в жилах, должны сочиться по всему составу речей", являются следующие структурные элементы речи, обеспечивающие ее выразительность, экспрессивность: 1) эстетически совершенный стиль речи (единство в многообразии высказываемых мыслей, слов, выражений, фраз, оборотов, периодов, разделов и тона речи); 2) образные средства речи; 3) риторические фигуры речи.

Так, при эстетически совершенном стиле обвинительной или защитительной речи слушателям кажется, что оратор стремится лишь к убеждению, потому что они полностью поглощены исключительно содержанием речи, воспринимают, осмысливают и запоминают только мысли оратора, следят за их развитием, сочувствуют и сопереживают им, а остальные слагаемые стиля речи находятся как бы на "периферии" их сознания, то есть слушатели сознательно внимают лишь гармонии мысли, а гармония слов, выражений, оборотов, периодов и тона речи ими воспринимается на уровне подсознания. В "фокусе" сознания эти компоненты стиля оказываются лишь по окончании речи, когда оценивается ее убедительность в целом.

Очарование и своеобразие стилю придает индивидуальный слог речи - оригинальная манера выразительно, рельефно и изящно высказывать свои мысли. Как отмечал В. Г. Белинский, "слог - это рельефность, осязаемость мысли; в слоге весь человек; слог всегда оригинален, как личность, как характер"*(34).

Образцовый индивидуальный слог речи зависит от разностороннего эстетического образования и воспитания оратора, обогащающего его жизненный опыт пониманием и ощущением прекрасного в его различных проявлениях, в том числе в художественной литературе, которая имеет важное значение для приобщения личности к эстетике словесного творчества.

Все это способствует формированию и развитию у оратора лежащих в основе его индивидуального слога речевых умений и навыков, о которых пишет известный российский специалист по культуре речи Б. Н. Головин: "Ощущение говорящим и пишущим целесообразности того или иного слова, той или иной синтаксической конструкции и их сложного сцепления в пределах целостных отрезков текста и всего текста - вот та мощная сила, которая выковывает образцовую речь"*(35).

Для обеспечения доказательности речи и эффекта убеждающего внушения слог и стиль судебной речи должны обладать эстетическим совершенством (единством в многообразии), которое проявляется в согласованном, гармоническом сочетании друг с другом высказываемых мыслей, слов, фраз, оборотов, периодов речи, что способствует формированию комфортных психофизиологических, психологических и социально-психологических условий для завоевания и поддержания внимания и интереса слушателей на протяжении всей речи, активизации у них эмоций и чувств, восприятия, логического и образного мышления, памяти и воображения.

Это способствует формированию у присяжных положительного отношения к оратору, сочувствия и сопереживания его мыслям, доводам, рассуждениям, являясь составной частью эффекта убеждающего внушения, сопутствующего убедительной судебной речи.

Изящный, эстетически совершенный стиль речи особенно необходим при доказывании на основании косвенных улик, которое всегда протекает в условиях некоторой неопределенности. При оценке речей обвинителя и защитника судьи, народные и присяжные заседатели в подобных ситуациях, помимо основного критерия истинности речи - практики, исследованных в суде доказательств, учитывают и дополнительные, вторичные критерии, одним из которых является эстетически совершенный стиль речи.

Следует отметить, что это свойство человеческой природы - при познании истины в условиях информационной неопределенности опираться и на дополнительный, эстетический критерий - проявляется и в других сферах познавательной и практической деятельности. Так, А. Эйнштейн неоднократно говорил, что его уверенность в справедливости установленных им уравнений общей теории относительности еще до практической проверки их предсказаний проистекала из осознания их стройности, красоты, внутренней замкнутости*(36).

Красота, изящество, элегантность и другие признаки эстетического совершенства, прекрасного (единства в многообразии) выступают в качестве вторичного критерия истины не только в науке, но и в различных сферах практики, о чем свидетельствуют следующие высказывания авторитетных специалистов:

"Операция должна быть проведена эстетично, потому что некрасиво прооперированный глаз видеть не будет" (известный глазной хирург З. И. Мороз);

"Некрасивый самолет не полетит. Не знаю почему, но не долетит" (академик А. С. Яковлев).

Соответственно и эстетически несовершенная, художественно невыразительная судебная речь "не долетит" до сознания слушателей, особенно народных и присяжных заседателей, не повлияет на их внутреннее убеждение по вопросам о виновности при рассмотрении сложного дела в условиях информационной неопределенности, особенно при доказывании на основании косвенных улик.

Такое воздействие может оказать только эстетически совершенная, ладная, гармоничная, художественно выразительная речь, которая воспринимается как художественное произведение. "Прочтите любую речь истинного оратора, - пишет П. С. Пороховщиков, - и вы убедитесь, что будучи обвинением или защитой, она есть вместе с тем художественное произведение"*(37) (выделено мною. - В. М.).

Обвинительная или защитительная речь только тогда воспринимается слушателями как художественное произведение, когда она достаточно художественно разработана во всех своих частях - во вступлении, в главной части и в заключении, и когда эти части по своей художественной разработанности не диссонируют друг с другом. Сенека Старший рассказывал, что античный ритор Пассиен блестяще произносил лишь заключительную часть речи, и слушатели, зная это, расходились после его вступления, чтобы вернуться к заключению*(38).

Совершенно очевидно, что одним лишь блестящим заключением невозможно эффективно убедить слушателей, которые во время произнесения остальных частей речи, особенно главной, пребывают в спячке либо мысленно или физически покидают оратора.

Следовательно, убедительная прекрасная речь, так же, как и неотразимо привлекательная женщина, не может быть "местами хороша". Она должна быть совершенна во всех своих частях - и во вступлении, и в главной части, и в заключении, - только тогда оратор может серьезно рассчитывать на то, что интерес и внимание присяжных и народных заседателей не изменят ему на протяжении всей речи и вся речь окажет на них неотразимое впечатление, завоюет их "умы и сердца".

В процессе художественной разработки судебной речи для придания ей художественной выразительности используются образные средства речи и риторические фигуры. К ним относятся сравнение, метафора, ирония и другие тропы, обороты речи, в которых слова, фразы и выражения употребляются в переносном, образном смысле в целях достижения большей художественной выразительности.

По свидетельству П. С. Пороховщикова, судебная речь, украшенная образами, несравненно выразительнее, живее, нагляднее простой речи, составленной из одних рассуждений. Поэтому образная речь лучше запоминается судьями, народными и присяжными заседателями, оказывает действенное влияние на формирование их внутреннего убеждения. "Речь, составленная из одних рассуждений, не может удерживаться в голове людей непривычных; она исчезает из памяти присяжных, как только они прошли в совещательную комнату. Если в ней были эффектные картины, этого случиться не может. С другой стороны, только краски и образы могут создать живую речь, то есть такую, которая могла бы произвести впечатление на слушателей"*(39).

Образная речь особенно важна для убеждения присяжных и судей, у которых образный тип мышления доминирует над рассудочным (понятийно-логическим, научным). Как отмечает академик Б. Раушенбах, у людей разных социально-психологических типов "...как правило, один из типов мышления доминирует - идет ли речь о знаменитых деятелях науки и культуры или об обычных людях, не наделенных особыми талантами: для человека, у которого доминирует образное мышление, доводы рационального знания кажутся второстепенными и малоубедительными"*(40).

Но если доводы рационального знания "нарядить" в "одежды" образной речи, они обретут весомость и убедительность даже для людей, у которых преобладает образное мышление. Например, для того, чтобы привлечь внимание присяжных заседателей к важному доводу, влияющему на формирование их внутреннего убеждения по вопросам о виновности, В. Д. Спасович образно разъяснил им, что без установления мотивов преступления уголовное дело - "точно статуя без головы или без рук, или без туловища". Подобное сравнение А. Ф. Кони применил для разъяснения присяжным содержания уголовно-правового понятия "соучастие": "Каждое преступление, совершенное несколькими лицами по предварительному соглашению, представляет целый живой организм, имеющий и руки, и сердце, и голову. Вам предстоит определить, кто в этом деле играл роль послушных рук, кто представлял алчное сердце и все замыслившую и рассчитавшую голову"*(41).

Сравнения и другие образные средства позволяют донести сложные мысли до ума всех присяжных, среди которых преобладают люди, обладающие средним уровнем развития образного и логического мышления. Как отмечал П. С. Пороховщиков, "оратору всегда желательно быть понятым всеми; для этого он должен обладать умением приспособить свою речь к уровню средних, а может быть, и ниже чем средних людей. Я не ошибусь, если скажу, что и большинство так называемых образованных людей нашего общества не слишком привыкли усваивать общие мысли без помощи примеров или сравнений"*(42).

В качестве примера удачного применения образных средств при описании внутреннего мира, переживаний человека накануне совершения преступления можно привести фрагмент из защитительной речи С. А. Андреевского по делу крестьянского парня Зайцева, совершившего убийство с целью ограбления после того, как купец Павлов выгнал его с работы, оставив без угла, без крова, без средств существования: "...Человек, брошенный на улицу, это все равно что блуждающая звезда, которою никто не управляет: она может своим ударом разрушить всякое препятствие на своем пути и сама об это препятствие разрушиться. Мысли такого человека не текут подобно нашим. Человеческие правила, понятия о долге кажутся ему чем-то исчезнувшим в тумане: он слышит шум, он видит огромные дома или лица прохожих, но той мягкой точки зрения, с которой на все это смотрим мы, - у него нет: Будущая неделя, месяц, год для него такие страшные призраки, что он об них не смеет и подумать; он отгоняет от себя попытку заглянуть в них, хотя знает, что они наверное настанут. И вот такой-то внутренний мир носил в себе Зайцев, когда он очутился... без угла и крова, среди улиц Петербурга"*(43).

Из этого примера видно, что действенность образной речи заключается в том, что она помогает присяжным заседателям не только лучше понять и запомнить позицию оратора и доводы, на которых она основана, но и проникнуться убеждением в их правильности и справедливости и таким образом формирует у них нравственно-психологическую готовность вынести решение, соответствующее позиции оратора (в данном случае о том, что подсудимый заслуживает снисхождения).

Все это подтверждает правильность вывода А. Ф. Кони о том, что "всякое живое мышление... непременно рисует себе образы, от которых отправляется мысль и воображение или к которым они стремятся. Они властно вторгаются в отдельные звенья целой цепи размышлений, влияют на вывод, подсказывают решимость и вызывают нередко в направлении воли то явление, которое в компасе называется девиацией. Жизнь постоянно показывает, как последовательность ума уничтожается или видоизменяется под влиянием голоса сердца. Но что же такое этот голос, как не результат испуга, умиления, негодования или восторга пред тем или другим образом? Вот почему искусство речи на суде заключает в себе умение мыслить, а следовательно, и говорить образами"*(44).

В состязательном уголовном процессе умение мыслить и говорить образами значимо еще и потому, что позволяет оратору (обвинителю или защитнику) обратить внимание присяжных заседателей и председательствующего судьи на несостоятельность мыслей, доводов и доказательств, лежащих в основе позиции его процессуального противника.

Этим искусством в совершенстве владел "король русской адвокатуры" В. Д. Спасович. Так, по делу Н. Андреевской он обратил внимание на несостоятельность заключения медицинской экспертизы по нескольким существенным фактам, что вызывало сомнение в компетентности экспертов. При этом В. Д. Спасович заметил, что раз эксперты ошиблись в нескольких фактах, то обаяние их авторитета пропало. Затем он удачно использовал такое образное средство, как сравнение: "Авторитет есть нечто цельное, как заговор. Раз в одном пункте его провалишь, он провалится и во всей своей целости".

В речи по другому делу В. Д. Спасович искусно применил иронию, прикрытую внешней учтивостью тонкую насмешку над несостоятельными доводами его процессуального противника: "Сами ответчики не могут не отрицать, что нет ни одной черты в первой части заключения, которая бы не была бы живьем взята из источников. Они в претензии только за то, что в эту картину не внесены все те показания, которые удостоверяют, что хотя мозг у Терпигорева был атрофирован, размягчен, но этот мозг не вполне бездействовал, что Терпигорев все-таки до конца жизни своей говорил, ходил, сопротивлялся, когда его заставляли делать то или другое. Но с этим, господа судьи, и мы вполне согласны: мы сами не отрицаем того, что Терпигорев до конца своей жизни говорил, хотя запинаясь, отвечал, хотя некстати, ходил, хотя спотыкаясь, брал вещи, хотя они у него из рук валились, чего-то желал, хотя окружающие могли им управлять, как двухлетним ребенком"*(45) (выделено мною. - В.М.).

В этом фрагменте речи В.Д. Спасович удачно применил не только один из тропов (образных средств) - иронию, но и одну из риторических фигур - антитезу. Это способствовало повышению доказательности речи, а также решению и других задач, связанных с процессом убеждения (расположить к себе тех, перед кем мы выступаем, и направить их мысли в нужную для дела сторону).

Таким образом, для обеспечения эффективного решения всех задач, связанных с процессом убеждения, образные средства (тропы) должны применяться в оптимальном сочетании с риторическими фигурами.

Риторические фигуры (фигуры речи) - это особые стилистические обороты, служащие для усиления образно-выразительной стороны высказывания и его семантически-стилевой организации. Говоря словами П.С. Пороховщикова, фигуры речи - это "курсив в печати, красные чернила в рукописи".

В процессе произнесения и восприятия речи риторические фигуры выступают в роли своеобразных "манков", привлекающих внимание и возбуждающих интерес слушателей к речи, активизирующих у них логическое и образное мышление, воображение, логическую и образную память, что позволяет донести содержание речи до "ума и сердца" каждого присяжного заседателя, независимо от уровня его образованности, сообразительности, типа мышления и других индивидуально-психологических особенностей. С этой целью при разработке и произнесении обвинительной и защитительной речей используются специальные ораторские приемы - риторические фигуры: речевые повторы, антитеза, предупреждение, вопросно-ответный ход, риторический вопрос, неожиданный перерыв мысли и умолчание.

В судебной речи наиболее распространенной фигурой являются речевые повторы. Этот прием был хорошо известен еще античным ораторам, о чем свидетельствуют высказывания Деметрия в трактате "О стиле": "Для ясности часто требуется повторить одно и то же:"*(47).

При правильном расположении повторение одного и того же придает фразе не только ясность, но и значительность. Это делает высказывание более убедительным, поскольку, как отмечал Аристотель, ":в речи, как в угощении: малое (количество блюд) может оказаться большим,: если их умело расположить: повторение одного и того же способствует величавости речи: повторенное слово: придает фразе значительность"*(48).

Этому способствует и повторение одних и тех же мыслей новыми речевыми оборотами, подчеркивающими различные оттенки и нюансы высказываемой мысли. По мнению Р. Гарриса, такие речевые повторы обеспечивают убедительность речи тем, что "основная мысль повторяется не повторением слов, а новыми изящными оборотами, и благодаря этому вместо одной мысли в словах: как будто слышны две или три"*(49).

Речевые повторы и обусловленный ими "стереоэффект", как бы умножающий количество высказываемых мыслей, создают комфортные психологические условия для усвоения присяжными наиболее важных мыслей, соображений оратора. Важны и другие риторические фигуры речи, в том числе вопросно-ответный ход - риторическая фигура, которая заключается в том, что оратор задает себе и слушателям вопросы и сам на них отвечает. Наглядный пример искусного использования этого приема для построения убедительной судебной речи - следующий фрагмент из защитительной речи С. А. Андреевского по упомянутому уже делу Зайцева, который после его изгнания купцом Павловым оказался без крова и средств к существованию, что подтолкнуло его к совершению убийства с целью ограбления:

"...Что же теперь ему осталось предпринять? Поступить на другое место? Для этого нужны знакомства - их у него не было. Родных, которые бы приютили, не было также... Ехать в деревню? Но каково туда появляться и что там с собою делать? Не забудьте, господа присяжные заседатели, что все эти вопросы должен был обсуждать Зайцев, будучи брошенным на улицу"*(50).

Среди современных российских судебных ораторов этот риторический прием искусно использовал адвокат Я. С. Киселев. Вот лишь один фрагмент из его речи:

"Фельетон приобщен следователем к делу. Зачем? Как доказательство? Фельетон им служить не может. Приобщен как мнение сведущего лица? И это невозможно, если следовать закону. Для чего же фельетон приобщен? Неужели для эдакого деликатного предупреждения судьям: "Вы, конечно, свободны вынести любой приговор, но учтите, общественное мнение уже выражено"? Нет, не могу я допустить, что обвинительная власть пыталась таким путем воздействовать на суд. Так для чего же приобщен фельетон? Неизвестно"*(51).

Нетрудно заметить, что в этом фрагменте речи вопросно-ответный ход искусно сочетается с еще одной риторической фигурой - риторическим вопросом. Это стилистическая фигура речи, которая состоит в том, что оратор эмоционально утверждает или отрицает что-либо в форме вопросов, но не отвечает на них. Риторический вопрос рассчитан на то, что у слушателей сама собой возникнет мысль: "Ну, разумеется, это так!"

В искусно разработанной судебной речи эффективному достижению цели применения риторического вопроса (чтобы у слушателей сама собой возникла мысль: "Ну, разумеется, это так!") способствует применение его в оптимальном сочетании с вопросно-ответным ходом. В приведенном фрагменте из речи Я. С. Киселева возникновению у судей мысли о том, что фельетон приобщен к делу только для оказания на судей незаконного воздействия, способствовал не сам по себе риторический вопрос "Неужели для эдакого деликатного предупреждения судьям: "Вы, конечно, свободны вынести любой приговор, но учтите, общественное мнение уже выражено"?, но и предшествующие этому приему и последующие вопросно-ответные ходы, подготавливающие почву для вывода, что другого разумного объяснения приобщению следователем фельетона к уголовному делу быть не может.

Для направления мыслей председательствующего судьи и присяжных в нужную для дела сторону особенно эффективен такой риторический прием, как фигура умолчания - действенный способ убеждающего внушения. Он заключается в том, что оратор в своей речи не договаривает все до конца, не "разжевывает" профессиональным и непрофессиональным судьям очевидные мысли, конечные выводы, а только сообщает им веские фактические данные, которые и на сознательном, и на подсознательном уровне "запускают" механизм мышления таким образом, что слушатели самостоятельно, путем собственных размышлений и сопутствующих им подсознательных интеллектуальных и эмоциональных ассоциаций приходят к прогнозируемым судебным оратором конечным выводам.

Следует отметить, что реализация этого приема не только эффективно направляет мысли судей в нужную для дела сторону, но и способствует завоеванию их сердец, то есть установлению и поддержанию с ними психологического контакта, поскольку оратор таким образом выступает в роли своеобразной "повивальной бабки", облегчающей рождение у присяжных заседателей и председательствующего судьи собственных выводов по вопросам о виновности.

Эта риторическая фигура, основанная на понимании общих свойств человеческой природы, была хорошо известна древним ораторам. Античный риторик Деметрий в своем трактате "О стиле", комментируя слова древнего оратора Феофаста о том, что не следует дотошно договаривать до конца все, но кое-что оставлять слушателю, чтобы он подумал и сам сделал вывод, писал: "Ведь тот, кто понял недосказанное вами, тот уже не просто слушатель, но ваш свидетель, и притом доброжелательный. Ведь он самому себе кажется понятливым, потому что вы представили ему повод проявить свой ум. А если втолковывать слушателю, как дураку, то будет похоже, что (вы) плохого мнения о нем"*(52) (здесь и далее выделено мною. - В. М.).

На высокую эффективность фигуры умолчания для обеспечения действенного убеждающего воздействия на присяжных заседателей, сопровождающегося эффектом убеждающего внушения, обращал внимание и Р. Гаррис: ":существует способ повлиять на ум присяжных, нимало не подавая виду об этом, и этот способ самый успешный из всех. Все люди более или менее склонны к самомнению, и каждый считает себя умным человеком. Каждый любит разобраться в деле собственными силами: всякому приятно думать, что он не хуже всякого другого умеет видеть под землею... Когда вы хотите произвести особенно сильное впечатление на присяжных каким-нибудь соображением, не договаривайте его до конца, если только можете достигнуть цели намеком; предоставьте присяжным самим сделать конечный вывод"*(53).

Для активизации познавательных и эмоциональных процессов присяжных заседателей в обвинительной и защитительной речах могут использоваться и такие речевые фигуры, как антитеза, предупреждение и неожиданный перерыв мысли.

Антитеза - это риторическая фигура, в которой для усиления выразительности речи резко противопоставляются явления, понятия и признаки. По мнению П. С. Пороховщикова, "главные достоинства этой фигуры заключаются в том, что обе части антитезы взаимно освещают одна другую: мысль выигрывает в силе; при этом мысль выражается в сжатой форме, и это также увеличивает ее выразительность"*(54).

Наглядное представление об этом дает следующий фрагмент из речи Цицерона против Луция Сергия Катилины, возглавившего заговор с целью насильственного захвата власти. Обращаясь к квиритам (полноправным римским гражданам), Цицерон сказал: "...на нашей стороне сражается чувство чести, на той - наглость; ...здесь - верность, там - обман; здесь - доблесть, там - преступление; здесь - неколебимость, там - неистовство; здесь - честное имя, там - позор; здесь - сдержанность, там - распущенность; словом, справедливость, умеренность, храбрость, благоразумие, все доблести борются с несправедливостью, развращенностью, леностью, безрассудством, всяческими пороками; наконец, изобилие сражается с нищетой, порядочность - с подлостью, разум - с безумием, наконец, добрые надежды - с полной безнадежностью"*(55).

Элементы смыслового противопоставления могут содержаться и в другой речевой фигуре - предупреждении. Оратор, прогнозируя возражения слушателей или какого-либо оппонента и опережая их, сам себе возражает от лица слушателей или оппонента и опровергает эти возражения от своего имени.

Искусные судебные ораторы умело используют еще один риторический прием - неожиданный перерыв мысли. Эта речевая фигура заключается в том, что оратор неожиданно для слушателей прерывает начатую мысль, а затем, поговорив о другом, возвращается к не договоренному ранее. Такой прием дает пищу не только вниманию, взбадривая и освежая его, но и любопытству, поддразнивая его, что повышает у слушателей интерес к речи, поддерживает с ними психологический контакт.

Итак, выразительность речи достигается при помощи следующих структурных элементов: речевых фигур, образных средств (сравнения, эпитеты, ирония и т. п.) и эстетически совершенного стиля. Искусное применение оратором этих экспрессивных средств обеспечивает эффективное воздействие не только на ум, но и на чувства слушателей. Об этом прекрасно сказал К. Л. Луцкий: "...воздействие на чувство является естественной принадлежностью красноречия в уголовном процессе, и самое название судебного оратора едва ли может подойти к тому, кто говорит исключительно для ума. Ему нужно было бы присяжных без сердца. А где сердце не затронуто и чувства молчат, там нет всего человека, и потому тот, кто речью подчинил только ум, но не взволновал души, не всегда одержал полную победу; ему остается победить другую половину слушателя, часто более сильную, всегда более активную - его душу"*(56).

Для решения этой сверхзадачи речь обвинителя и защитника должна обладать еще тремя важными коммуникативными качествами - точностью, искренностью и уместностью.

Уместность - это такая организация средств языка и речи, которая больше всего подходит к ситуации, отвечает задачам и целям общения, способствует установлению и поддержанию психологического контакта между говорящим и слушающим.

На важное значение уместности стиля речи для построения убедительной речи указывал Аристотель: "Стиль, соответствующий данному случаю, придает делу вид вероятного:"*(57).

По мнению Квинтилиана, в судебной речи уместен стиль, соответствующий принципу "золотой середины": "Пусть красноречие будет великолепно без излишеств, возвышенно без риска... богато без роскошества, мило без развязности, величаво без напыщенности: здесь, как и во всем, вернейший путь - средний, а все крайности - ошибки"*(58).

Такой умеренный стиль красноречия для обвинительной и защитительной речей оптимален. Во-первых, он в наибольшей степени соответствует предмету судебной речи, особенно когда она идет о таких обстоятельствах, разукрашивать которые "цветами красноречия" не просто неуместно, а вопиюще неуместно, кощунственно.

"Красота и живость речи уместны не всегда, - писал П. С. Пороховщиков, - можно ли щеголять изяществом слога, говоря о результатах медицинского исследования мертвого тела... Но быть не вполне понятным в таких случаях значит говорить на воздух"*(59).

Во-вторых, соблюдение в речи принципа "золотой середины" уместно потому, что такой стиль соответствует среднему уровню развития обыкновенного здравомыслящего судьи, присяжного и народного заседателя, позволяет оратору эффективно донести до каждого из них свою аргументацию.

В-третьих, отвечающая принципу "золотой середины" речь соответствует среднему уровню развития большинства судебных ораторов, их реальным интеллектуально-духовным ресурсам, душевным качествам, что придает судебной речи естественность, вызывает доверие к оратору.

И наоборот, если слушатели ощущают, что речь оратора не соответствует его реальным душевным качествам, его истинному интеллектуально-духовному потенциалу и для того чтобы произвести на них впечатление, он говорит чужими словами, "поет не своим голосом", то эта неестественность разрушает убедительность речи, вызывает недоверие к оратору, сомнение в его нравственной добропорядочности и надежности, а значит, и сомнение в правильности и справедливости позиции оратора и доводов, на которых она основана.

В состязательном процессе доверие к судебному оратору обеспечивается еще двумя важными коммуникативными качествами речи - точностью и искренностью. Для обеспечения доказательности и эффекта убеждающего внушения их значение трудно переоценить.

Искренность речи заключается в вызывающем доверие слушателей тоне речи, естественным образом выражающем подлинные мысли и чувства оратора, его внутреннюю убежденность в правильности и справедливости отстаиваемых им положений и доводов. Это способствует формированию такой же внутренней убежденности у председательствующего судьи, народных и присяжных заседателей.

По свидетельству К. Л. Луцкого, слушатели скорее склонятся на сторону того, в ком они видят человека правдивого, искреннего. "Да и сам оратор, если он говорит убежденно и искренне, выскажет свои мысли ярче и сильнее, заставит подчиниться своей воле"*(60).

Таким образом, искренность речи помогает оратору склонять слушателей к своему мнению. Это коммуникативное качество должно прежде всего присутствовать в речи защитника. "Говоря перед судьями, в особенности в трудных делах, я всегда чувствовал, - писал С. А. Андреевский в работе "Об уголовной защите", - что мне прежде всего нужно было бороться с как бы уже готовым недоверием ко всему, что мне придется сказать. Являлась потребность убеждать судей самим тоном моей речи, что я не фигляр и не фокусник, намеревающийся незаметно отводить им глаза, а что я собеседник, желающий попросту помочь им в их задаче. Согласятся - хорошо, не согласятся - их воля. Поэтому мои слушатели вскоре испытывали полную свободу от всяких искусственных гипнозов, и с той минуты уже ни одно мое слово не пропадало даром. И я всеми нервами всегда старался до конца удержать за собою их доверие".

Основной "секрет" убедительности своих речей С. А. Андреевский объяснял тем, что он говорил перед присяжными заседателями искренним тоном, выражающим внутреннюю убежденность в правильности и справедливости доказываемых положений: "Я просто не способен к лживым изворотам: мой голос, помимо моей воли, выдаст меня, если я возьмусь развивать то, во что не верю. Я нахожу всякую неправду глупою, ненужною, уродливою, и мне как-то скучно с нею возиться. Я ни разу не сказал перед судом ни одного слова, в котором бы я не был убежден"*(61).

Внутренняя убежденность в правильности и справедливости содержания речи психофизиологически обусловливает ее искренний тон, естественным образом выражающий подлинные мысли и чувства оратора. Она вызывает эффект убеждающего внушения, сопровождающийся формированием у слушателей доверия к оратору, психологической предрасположенности к поддержке мнения оратора, согласию с его доводами.

Наглядное подтверждение тому - случай, о котором рассказывает С. А. Андреевский: "Как-то в Вильне один из приятелей моего клиента после прений сказал мне: "Что бы о вас ни думали, но каждый слушающий вас поневоле чувствует: этот человек говорит правду:"*(62).

Чувство, что защитник говорит правду, у слушателей формируется и в тех случаях, когда в его речи проявляется еще одно важное коммуникативное качество, вызывающее доверие к оратору, - точность речи. Она заключается в соответствии высказывания замыслам говорящего и явлениям действительности.

В состязательном уголовном процессе точность обвинительной и защитительной речи выражается прежде всего в фактической добросовестности оратора. На это специально обращал внимание Л. Е. Владимиров в своем пособии для защиты в уголовном процессе: "...к судебной борьбе... нужно предъявить одно безусловное требование: судебные деятели, юристы: должны отличаться от политических и общественных дельцов одною чертою: самою высокою добросовестностью в изложении фактов. Адвокат должен быть нотариусом фактов"*(63).

К сожалению, об этом не всегда задумываются не только адвокаты, но и прокуроры, которые нередко упражняются перед присяжными заседателями в хитрых уловках, замешанных на неточной, нравственно неопрятной речи. Об одной такой уловке рассказывает П. С. Пороховщиков: "Свидетель показал, что подсудимый растратил от восьми до десяти тысяч; обвинитель всегда повторит: было растрачено десять тысяч; защитник всегда скажет: восемь. Следует отучиться от этого наивного приема, ибо нет сомнения, что судья и присяжные всякий раз мысленно поправят оратора не к его выгоде"*(64).

Неточная речь, допущена ли она умышленно или по небрежности, подмечена ли она судьей, народными или присяжными заседателями самостоятельно или с помощью внимательного процессуального противника оратора, ставит последнего в положение изобличенного обманщика, с мнением и доводами которого люди меньше всего расположены считаться при разрешении своих важнейших дел, в том числе и присяжные заседатели при вынесении вердикта.

Таким образом, подрывающая доверие к оратору неточная речь - это опасное оружие и для обвинителя, и для защитника. Если доверие потеряно, то как сторона состязательного процесса обвинитель или защитник начинает существовать лишь формально, не оказывая никакого влияния на внутреннее убеждение профессиональных и непрофессиональных судей по вопросам о виновности.

Следовательно, чем меньшим количеством доказательств располагает судебный оратор для обоснования правильности и справедливости своей позиции, тем большее значение имеет точность его речи, проявляющаяся в добросовестном и опрятном обращении с фактами при их изложении и интерпретации, ибо лишь тогда он может рассчитывать на то, что профессиональные и непрофессиональные судьи будут видеть в нем не только добросовестного "нотариуса фактов" дела, но и мудрого, надежного их интерпретатора, рассуждения которого в сложной, запутанной обстановке можно уподобить полету совы Минервы в сумерках.

Приведенный анализ свидетельствует о том, что в состязательном уголовном процессе убедительность судебных речей сторон зависит от системы коммуникативных качеств речи оратора, важнейшими из которых являются точность, искренность, уместность, выразительность, лаконичность при достаточной продолжительности, логичность и ясность (понятность) речи.

Влияние каждого из этих коммуникативных качеств на убедительность речи носит системный характер. Иначе говоря, каждое из них взаимосодействует проявлению других качеств (например, ясность речи способствует логичности, а логичность речи - ее ясности) и убедительности речи в целом.

Отсутствие или слабая выраженность одного или нескольких указанных коммуникативных качеств, особенно в суде присяжных, разрушает убедительность судебной речи, подрывает деловой и моральный авторитет оратора, снижает его способность оказывать легальное воздействие на присяжных заседателей в целях убедить их в правильности и справедливости своей позиции и доводов, на которых она основана, особенно когда речам недостает точности и искренности.

При отсутствии точности и искренности речи подлинное судебное красноречие превращается в плутовское "красноречие", которое И. Кант называл "искусством уговаривать, т. е. вводить в заблуждение с помощью красивой видимости (в качестве ораторского искусства)... для того, чтобы настроить души до того, как они вынесут свое суждение в пользу оратора..."*(65).

Неубедительная обвинительная или защитительная речь, лишенная точности, искренности и других коммуникативных качеств, равнозначна ее отсутствию. В этих условиях обеспечить подлинную состязательность невозможно, что может отрицательно повлиять на качество вырабатываемого коллегией присяжных заседателей вердикта по вопросам о виновности.

В суде присяжных указанные коммуникативные качества речи, особенно ясность, логичность и точность, должны быть присущи и речи председательствующего судьи, чтобы содержащееся в его напутственном слове юридическое наставление способствовало "подтягиванию" нравственного и правового сознания присяжных заседателей до уровня решаемых ими сложных и ответственных вопросов о виновности.


В.В. Мельник,

ведущий научный сотрудник НИИ проблем укрепления законности

и правопорядка при Генеральной прокуратуре, кандидат юридических наук,

заслуженный юрист РФ


"Журнал российского права", N 7, 8, 9, июль, август, сентябрь, 2001 г.



-------------------------------------------------------------------------

*(1) Статья 1-я. При подготовке публикации использованы материалы книги: Мельник В. В. Искусство доказывания в состязательном уголовном процессе. М.: Дело, 2000.

*(2) Радченко В. И. Судебная реформа в России // Журнал российского права. 1999. N 1. С.69.

*(3) Гаррис Р. Школа адвокатуры. Руководство к ведению гражданских и уголовных дел. СПб., 1911. С.156.

*(4) Цит. по кн.: Об ораторском искусстве. М.: Политиздат, 1973. С. 146-150.

*(5) Гаррис Р. Указ. соч. С.148.

*(6) Кони А. Ф. Избранные произведения. М., 1956. С.67.

*(7) Коваленко Ю. Жак Вержес, легендарный адвокат знаменитых террористов, коронованных особ и безвестных нищих... // Известия. 1995. 28 янв.

*(8) Цит. по: Об ораторском искусстве. М., 1973. С.77.

*(9) Цит. по: Судебное красноречие русских юристов прошлого. М.: Фемида, 1992. С.15.

*(10) Бэрнэм У. Суд присяжных заседателей. М.: Московский независимый институт международного права, 1995. С.63.

*(11) Судебное красноречие русских юристов прошлого. С.232.

*(12) Андреевский С.А. Защитительные речи. СПб., 1909. С.144-155.

*(13) Кони А. Ф. Избранные произведения. М., 1956. С.96-97.

*(14) Цицерон М. Т. Три трактата об ораторском искусстве. М., 1972. С. 152.

*(15) См.: Шепель В. М. Социально-психологические проблемы воспитания. М., 1987. С.202; Ковалев А. Г. Коллектив и социально-психологические проблемы руководства. М.: Политиздат, 1978. С.77.

*(16) Скуленко М. И. Убеждающее воздействие публицистики (основы теории). Киев, 1986. С.125.

*(17) Герцен А. И. Собр. соч. Т. 10. М., 1956. С.102.

*(18) Скуленко М. И. Указ. соч. С.126.

*(19) Кузьмина Н. В. Искусство убеждать. - В сб.: Труд. Контакты. Эмоции. Л., 1980. С.101.

*(20) См.: Кириллова Н. П. Процессуальные и криминалистические особенности поддержания государственного обвинения в суде первой инстанции: Учебное пособие. СПб., 1996. С.37.

*(21) Судебное красноречие русских юристов прошлого. С.183.

*(22) Поршнев Б. Ф. Социальная психология и история. М., 1979. С. 155-156, 159.

*(23) Античные риторики. М., 1978. С.19-20.

*(24) Хрулев С.Суд присяжных (очерк деятельности судов и судебных порядков). С.58.

*(25) Судебное красноречие русских юристов прошлого. С.184.

*(26) Хрулев С. Суд присяжных. Очерк деятельности судов и судебных порядков СПб. // Журнал гражданского и уголовного права. Кн. 9. 1986. С. 40.

*(27) Там же. С.40.

*(28) Платон. Сочинения: В 3-х т. Т.2. М.: Мысль, 1970. С.203.

*(29) Цицерон М. Т. Три трактата об ораторском искусстве. М., 1972. С. 195.

*(30) Там же. С.359.

*(31) Сергеич П. Искусство речи на суде. М., 1988. С.225.

*(32) Судебное красноречие русских юристов прошлого. М., 1992. С.94.

*(33) Цицерон М. Т. Указ. соч. С.133.

*(34) Русские писатели о литературном труде: В 4-х т. Т.1. Л., 1954. С. 606.

*(35) Головин Б. Н. Основы культуры речи. М., 1988. С.19.

*(36) См.: Фейнберг Е. Л. Кибернетика. Логика. Искусство. М.: Радио и связь, 1981. С.71.

*(37) Сергеич П. Указ. соч. С.127.

*(38) См.: Кузнецова Т. И., Стрельникова И. П. Ораторское искусство в Древнем Риме. М.: Наука, 1976. С.165.

*(39) Сергеич П. Указ. соч. С.49.

*(40) Раушенбах Б. К рационально-образной картине мира // Коммунист. 1988. N 8. С.90, 93.

*(41) Кони А. Ф. Собр. соч.: В 8-ми т. Т.3. С.316.

*(42) Сергеич П. Указ. соч. С.47.

*(43) Андреевский С.А. Защитительные речи. СПб., 1909. С.23.

*(44) Кони А. Ф. Избранные произведения. С.100.

*(45) Спасович В. Д. Сочинения. Т.5. СПб., 1893. С.290.

*(46) Статья 3-я. Ст.1-2 см. в N 7-8 (2001 г.).

*(47) Античные риторики. М., 1978. С.269.

*(48) Там же. С.31.

*(49) Гаррис Р. Школа адвокатуры. С.279.

*(50) Андреевский С. А. Защитительные речи. СПб., 1909. С.48.

*(51) Судебные речи адвокатов / Сост. С. А. Хейфиц. Л., 1972. С.99.

*(52) Античные риторики. С.273.

*(53) Гаррис Р. Указ. соч. С.27.

*(54) Сергеич П. Искусство речи на суде. М., 1988. С.56.

*(55) Цицерон М. Т. Речи: В 2-х т. Т.1. М., 1962. С.309.

*(56) Судебное красноречие русских юристов прошлого. М., 1992. С. 180-181.

*(57) Античные риторики. С.137.

*(58) Кузнецова Т. И., Стрельникова И. П. Ораторское искусство в Древнем Риме. М., 1976. С.176.

*(59) Сергеич П. Указ. соч. С.17.

*(60) Судебное красноречие русских юристов прошлого. С.183.

*(61) Андреевский С. А. Указ. соч. С.21-22.

*(62) Там же. С.29.

*(63) Судебное красноречие русских юристов прошлого. С.53.

*(64) Сергеич П. Указ. соч. С.22.

*(65) Кант И. Критика способности суждения. М., 1994. С.201.



Ораторское искусство как средство построения убедительной судебной речи в состязательном уголовном процессе


Автор


В.В. Мельник - ведущий научный сотрудник НИИ проблем укрепления законности и правопорядка при Генеральной прокуратуре, кандидат юридических наук, заслуженный юрист РФ


"Журнал российского права", 2001, N 7, 8, 9


Актуальная версия заинтересовавшего Вас документа доступна только в коммерческой версии системы ГАРАНТ. Вы можете приобрести документ за 54 рубля или получить полный доступ к системе ГАРАНТ бесплатно на 3 дня.

Получить доступ к системе ГАРАНТ

Если вы являетесь пользователем интернет-версии системы ГАРАНТ, вы можете открыть этот документ прямо сейчас или запросить по Горячей линии в системе.