Контроль суда за исполнительными правоотношениями
Общая доктрина
Всеобщая декларация прав человека от 10 декабря 1948 года провозглашает право каждого не просто на эффективное правосудие, но и на восстановление в правах в случае их нарушения. Представляется вполне закономерным то обстоятельство, что первое в отношении Российского государства со времени подписания им Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод постановление Европейского суда по правам человека, вынесенное в Страсбурге 7 мая 2002 г. по делу "Бурдов (Burdov) против России", оказалось связанным именно с процессом исполнения (вернее - неисполнения) судебных актов.
Процесс защиты или судебное разбирательство?
Суть дела Бурдова достаточно банальна для российской правовой действительности: сотрудниками органов социальной защиты населения по причине отсутствия финансирования в течение 4 лет (с 1997 по 2001 г.) не исполнялись судебные решения, вынесенные по искам заявителя о взыскании денежных средств в качестве компенсации за вред здоровью, причиненный при ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС.
Служба судебных приставов, Главное управление юстиции и Прокуратура Ростовской области, а также другие инстанции, в которые Бурдов обращался за помощью в реализации судебных актов, объясняли свое бездействие отсутствием должного финансирования ответчика. В результате Европейский суд обязал российское государство - ответчика выплатить заявителю 3000 евро в качестве компенсации морального вреда.
Мотивы, по которым суд в Страсбурге пришел к данному выводу, весьма любопытны. Он исходил из п.1 ст.6 Конвенции, закрепляющего за каждым право обращаться в суд в случае любого спора о его гражданских правах и обязанностей. Право на суд, по мнению европейских судей, "было бы иллюзорным, если бы правовая система государства - участника Европейской конвенции допускала, чтобы судебное решение, вступившее в законную силу и обязательное к исполнению, оставалось бы недействующим в отношении одной стороны в ущерб ее интересам. Немыслимо, что п.1 ст.6 Конвенции, детально описывая процессуальные гарантии сторон - справедливое, публичное и проводимое в разумный срок разбирательство, - не предусматривал бы защиты процесса исполнения судебных решений"*(1). Все это, без сомнения, так. Однако из ст.6 Конвенции был сделан также вывод о том, что исполнение судебного решения, принятого любым судом, должно рассматриваться как составляющая "судебного разбирательства"*(2). Очевидно, что в данном случае высокий суд подменяет понятие "процесс защиты" более узким термином "судебное разбирательство", которое является всего лишь частью процесса государственной*(3) защиты права. С сожалением следует констатировать, что подмена содержания правовых терминов с завидным постоянством приводит к негативным последствиям, правовым аномалиям, но в приведенном примере они особенно серьезны: российскому праву придется принять за аксиому изначально неверную посылку (фикцию).
Не ставя под сомнения важность как предварительного, так и последующего контроля суда за процессом исполнения, отметим, что в данном случае суд в отличие от судебного разбирательства не функционирует напрямую. Государство перелагает исполнительные функции на органы, не являющиеся носителями судебной власти, но лишь выполняющие выраженную этой властью волю.
Исследователям исполнительного процесса было нелегко. С одной стороны, приходилось придерживаться официальной версии о том, что "процесс приведения решения в исполнение является частью общего гражданского судебного процесса, а все действия по исполнению должны совершаться в том же порядке и теми же основными приемами, что и действия самого суда по разбору дела". С другой стороны, нельзя было не заметить, что исполнение решений всегда "находилось в руках менее квалифицированных работников"*(4).
Исполнительная деятельность как в сфере гражданского, так и уголовного судопроизводства никогда всецело и непосредственно не лежала на судебной власти.
Точка зрения судебных приставов-исполнителей аналогична - судебная власть, должна заканчиваться вынесением решения. Позиция высших судебных органов российского государства совершенно иная: вопросы, связанные с исполнительным производством, предполагаются находящимися в сфере судебного контроля, что подтверждается постановлениями и разъяснениями, посвященными исключительно вопросам исполнительного производства*(5).
Вопрос терминологии
Установление принципа самостоятельности и независимости органов принудительного исполнения от законодательной и судебной ветвей власти, за который ратуют представители уральской процессуальной науки, может привести к совершенно непредсказуемым последствиям, нарушениям прав и интересов субъектов исполнительного производства. Даже если не предполагать судебный контроль как принцип исполнительного права, невозможно согласиться с Л.В. Белоусовым и Н.А. Панкратовой в их стремлении полностью изъять из судебной компетенции вопросы, связанные с особо значимыми исполнительными действиями, такими, как, скажем, прекращение исполнительного производства. Аргументы названных ученых - полное отделение гражданского и арбитражного судопроизводства от исполнительного производства и загруженность судов*(6) не могут перевесить высокую степень вероятности снижения уровня правомерности совершаемых судебным приставом-исполнителем действий.
М.А. Викут полагает, что суд, как, впрочем, и прокурора, а также работников милиции нельзя причислить к участникам исполнительного производства. В свою очередь она не отрицает особые полномочия суда по предварительному и последующему контролю за действиями судебных приставов-исполнителей, приводя многочисленные примеры "причастности" суда к процессу исполнения (ст.10, 16, 18, 19, 24, 27, 28, 43 ФЗ "Об исполнительном производстве"), но эта "причастность", по ее мнению, не может быть охарактеризована как исполнительные действия*(7). Вслед за М.А. Викут Ю.В. Гепп считает неверным причислять суд (как и прокурора) к участникам исполнительного производства, полагая правильным применять в отношении суда термин не "участие", а "роль"*(8). Между тем вряд ли в каком-либо процессе можно играть определенную роль, не являясь его участником.
Т.Е. Деревянко по отношению к статусу суда в исполнительном производстве использует термины "контроль" и "чрезвычайно важная роль",*(9) оговариваясь, что, несмотря на лишение суда реформами 1997 года оперативных полномочий, контроль судов за деятельностью судебных приставов-исполнителей остается самым действенным и эффективным, выступает основной формой защиты прав и интересов субъектов исполнительного производства.
В.В. Ярков называет суд в числе участников исполнительного производства, обосновывая свою позицию наличием у суда целого ряда полномочий по решению вопросов исполнительного производства: от выдачи исполнительного листа до прекращения исполнительного производства. При этом он включает в действия по участию суда в исполнительном производстве также разрешение вопросов об обеспечении иска "как гарантии будущего исполнения его решения" и даже формулировку судом резолютивной части решения, от правильности и точности которой "зависит в немалой степени быстрота и результативность исполнительных действий".*(10) С последним тезисом вряд ли можно согласиться в силу того, что правоотношения, складывающиеся как при вынесении судом решения, так и при разрешении вопроса об обеспечении иска, являются в чистом виде гражданско-процессуальными, но не исполнительными. При регулировании указанных правоотношений действуют принципы гражданско-процессуального, а не исполнительного права, их субъекты именуются в соответствии с ГПК РФ и имеют правовой статус, определенный ГПК РФ, а не нормами исполнительного законодательства.
Порядок контроля
Думается, для действенности правовой защиты необходимо четкое законодательное регулирование порядка осуществления судебного контроля за действиями судебного пристава-исполнителя. Такой порядок необходимо дифференцировать в зависимости от того, последующим или предварительным является контроль суда.
Особое внимание при законодательном регулировании следует уделить процессу обжалования действий судебного пристава-исполнителя. Потенциально возможным объектом обжалования должно стать любое действие либо бездействие судебного пристава-исполнителя, как оформленное в виде постановления, резолюции, письма, так и нефиксированное. Установленный на сегодня 10-дневный срок на обжалование достаточно невелик, заинтересованные лица его зачастую пропускают, отчего представляется необходимым увеличить
